| Предвечное блаженство. Роман Евгении Прозоровой |
| MadameD | Дата: Пятница, 20.04.2012, 22:16 | Сообщение # 136 |
 Ученый
Группа: Проверенные
Сообщений: 543
Статус: Offline
| Глава 107
Федор отправился к Елене Ивановне пешком – ему не было дано указаний, как добираться; а ему требовалось хоть как-нибудь избыть испытанное сегодня. Очевидно, и Император это прекрасно понимал, - и за такую предусмотрительность Федор ненавидел его еще больше. Ненавидел?
Порою он сам не понимал – ненавидит или любит; но знал, что Дольский хочет довести его до такого состояния, когда Федор не сможет без него обойтись, как пес без хозяина…
Как "настоящий русский человек"…
Дойдя до Елены Ивановны, Федор почувствовал, что ему значительно полегчило. Физическая усталость немало помогла. "Нужно будет попросить, чтобы мне дали упражняться с оружием", - подумал Баянов.
Он остановился и, схватившись за волосы, рассмеялся безумным смехом.
Взойдя на крыльцо, постоял еще, глубоко дыша и позволяя вольному ветру развевать свои волосы и одежду, - а потом, сжав губы, позвонил.
Экономка впустила его в дом; Федор, не глядя на нее, направился сразу в комнаты, но потом остановился – в третий раз.
Не творит ли он сейчас самое страшное предательство из всех – прикармливая доверчивое сердце Елены Ивановны?..
"Ах, пропади все пропадом", - подумал Баянов и шагнул через порог.
Елена Ивановна сидела над девочкой, спавшей в кроватке, - и тихо напевала народную колыбельную. Более раздирающих душу звуков Федор в жизни не слышал… даже во время того призрачного древнего боя.
- Елена Ивановна, - тихо окликнул он.
Та вскинула глаза – потом вскочила и… чуть не бросилась Федору в объятия. Он видел этот порыв всего тела и души; но она сдержалась, стиснув руки у груди.
- Федор Васильевич!
- Елена Ивановна, кликните вашу няньку - пойдемте на воздух, вы бледны…
- Сейчас, сейчас!
Громко призвав по-французски мадам Жюстину, Елена Ивановна набросила на плечи цыганскую шаль, лежавшую тут же на комоде, и, вся сияя, приблизилась к Федору, глядя ему в глаза. Под этим взглядом он почувствовал себя подлейшей тварью на земле.
Они вышли вместе – никто даже не думал задерживать их; и никаких подозрительных взглядов Баянов тоже не заметил. Хотя они имели дело не с простодушным русским разбойником, а с Императором.
За дверями Елена Ивановна огляделась, раскинув руки, - шаль свалилась с плеч в траву; Елена Ивановна заливисто и дерзко засмеялась. Взмахнула руками, точно хотела обратиться в птицу. Федор зажмурился.
- Федор Васильич, отойдемте от дома – и сядемте посидим; я вам мою шаль подстелю, - предложила Елена Ивановна. – Тут так тепло!
Она подхватила шаль; когда выпрямилась, Федор обнял ее за плечи, не сознавая этого жеста, и они отошли от дома. Потом Баянов спохватился и остановил свою спутницу.
- Так далеко уходить не годится, Елена Ивановна, - могут подумать, что мы планы побега строим!
У ней дрогнула нижняя губа – взгляд метнулся к дому; а потом Елена Ивановна кивнула.
- Конечно, Федор Васильич.
Она бросила на траву красную с чернью и бахромой шаль, и они сели рядом. Елена Ивановна подобрала и обхватила руками ноги, хотя это было неприлично.
- Федор Васильич, когда же конец-то…
Она так на него смотрела – словно ножами резала…
Он нахмурился.
- Крепитесь, Елена Ивановна, - нам сейчас сдаваться последнее дело! Вы понимаете?
- Да уж, куда лучше, - кивнула она.
В таком положении с людей слетала вся мелочность, вся шелуха – и оставалась суть. У Елены Ивановны суть была русская и сильная.
Федор огладил подбородок, и это ощущение чужого ему лица его приободрило.
- Дорогая Елена Ивановна – вы сказали сейчас о планах побега… Император убежден, что бежать отсюда будет безумием.
- А то нет, - хмыкнула она. – У него тут повсюду соглядатаи! И послал бы он вас ко мне – если бы верил, что…
Федор вскинул руку.
- Потому мы и пытаться не будем… Вы ведь знаете, Елена Ивановна, - у меня жена и трое маленьких детей. А у Императора руки отросли уже слишком длинные. Ведь сюда меня из дому вызвали!
- Понятно, - сказала Елена Ивановна. Сузила карие глаза и посмотрела на закат. – Говорила же я вам – доля наша такая… Мне порою кажется – удавилась бы, а прежде Ленку-ведьмаку бы удавила; только рука не поднимается… А может, так и лучше было бы сделать, как по-вашему?
Она повернулась к Федору с таким огнем в глазах, что он понял в ужасе: сейчас Елена Ивановна действительно способна осуществить свою угрозу.
- Вы не любите дочь? – спросил он, едва дыша.
- Нет, не люблю, - ответила она без колебаний. – А сейчас и вовсе ненавижу: когда она такую службу этим поганым служит… Так какое слово ваше будет, Федор Васильич?
Он схватил ее ладони – и уставился в глаза со всем убеждением:
- Никогда даже не думайте об этом! Нельзя! Нельзя и все!
- Бог не велит, - кивнула Елена Ивановна. Карие, как спелые вишни, глаза загорелись, губы открылись. – А то, что они над нами делают, - почему Бог дозволяет, Федор Васильич?..
Федор схватил ее в объятия, и Елена Ивановна разрыдалась.
Он укачивал ее, как Император – Елену Эразмовну; шептал ей слова, которые говорил своим маленьким детям, а Елена Ивановна плакала и плакала. Федор поцеловал ее в рыжую макушку.
- Ну все, все, милая… Теперь полегче стало… Можно жить…
- Живем, пока живется, - гнусаво ответила она и, отвернувшись, высморкалась, захватив нос пальцами. Федор поморщился. Но когда Елена Ивановна снова посмотрела на него – он глядел на нее только с любовью и жалостью.
- Так что теперь, Федор Васильич?
Он глубоко вздохнул.
- Бежать нам невозможно – поэтому будем стараться здесь, Елена Ивановна. Ваша дочь – вот на чем держится здешняя их власть…
- Как это? Вы думаете, у них только и забот, что с девчонкой заниматься? – спросила Елена Ивановна. – Они небось уже давно планы военные строят!
Федор мотнул головой.
- Вы не поняли, - ответил он. – В Елене Эразмовне полагает свою главную надежду Дольский: а он главный у иллюминатов. Значит, нужно поразить его… ее негодностью, что ли… Он как-то питается нездешними силами – понимаете меня? Нужно засушить его на его румынском корню.
- Славно вы рассуждаете, - покачала головой Елена Ивановна. – А живете в его доме и хлеб его едите! Как же можно так делать?
- Нельзя! Нельзя так делать! – ответил Федор в огромном волнении. – Но я сделаю и то, что нельзя, – ради общего блага!
- А мне вешаться запретили, - усмехнулась Елена Ивановна. – Интересное у вас добро! Ну что ж, послушаю вас…
- Он берет меня за мою русскость, как за самое больное место, – что ж, ради нас всех в этом я перестану быть русским, - прошептал Баянов, прищурясь. – Пусть узнает!
- А как мы приведем Ленку в негодность? – спросила Елена Ивановна.
С такой живостью, точно сию минуту готова была бежать это делать.
Федор покачал головой.
- Не знаю… Мне Дольский сказал – у меня есть психические силы; что ж, поверю ему в этом… А ну-ка…
- А ну-ка идемте в дом! – приказал Федор, хлопнув себя по колену.
- Узнают, - но Елена Ивановна уже вскочила на ноги.
- Все равно! Идемте!
Федор рисковал всем – но и враг его также; и Елена Ивановна не подвела. Они направились в дом. Федор ужасно боялся – что слуги Елены Ивановны все поймут и доложат Императору. Тогда им всем не сносить головы.
Какой бы мудрый политик Дольский ни был – он становился в иные минуты настоящий сумасшедший; каким был, по историческим свидетельствам, и достопамятный Колосажатель.
Елена Эразмовна все еще спала – но заговорщики были готовы и разбудить ее, если потребуется; они сели над ее кроваткой, схватившись за руки.
- Господи, помоги… - прошептал Федор.
- С богом, - кивнула и Елена Ивановна. – Давайте и вторую руку, Федор Васильич! Крепче свяжемся!
Он рассмеялся отчаянно и весело – и протянул Елене Ивановне и вторую руку. Оба ощутили счастье от этого пожатия.
Несколько мгновений они сидели так и ничего не происходило – а потом Елена Ивановна прошептала:
- Как думаете, Федор Васильич… разбудить ее?
И тут Федор ахнул.
- Елена Ивановна! Глядите!
К ним приблизилась бледная брюнетка в лиловом платье – точно сошла с портрета, заключенного в комнате госпожи Дольской. И видели ее оба. Елена Ивановна схватилась за плечо Федора, вытаращившись на видение.
- Лопни мои глаза… Настоящая… Мадам…
- А я уж думала, вы и не догадаетесь, - покачала головой Полина. – Мы трудимся у себя для вас – но и вы должны потрудиться для нас! Что за войско, где соратники - глухой с немым?
- Что нам делать? – спросил Федор.
- Сейчас – ничего, - прошептала Полина, склоняясь над кроваткой. – Сейчас – молчать и не препятствовать мне… Я попробую сделать, что могу…
Елена Ивановна чуть не рванулась к дочери, повинуясь инстинкту, - но Федор схватил ее за плечо и удержал. Она затихла, вложив свою руку в его.
Через несколько мгновений Полина выпрямилась – и грустно улыбнулась Федору.
- Я ослабила психические способности девочки, как могла… Ужасно! Но другого пути не было!
Полина отступила и пропала, развеявшись по комнате. Федор и Елена Ивановна поглядели друг другу в глаза и рассмеялись.
- Все, Федор Васильич!
- Теперь… я пойду, - прошептал он.
Наклонив к себе через кроватку голову Елены Ивановны, Федор поцеловал ее в лоб – и, встав, пошел. Он был почему-то почти уверен, что его изобличат; и это только наполняло душу радостью. Федор шел и улыбался.
Дольского он застал в кресле под маркизой – как в первый вечер в его доме. Федор остановился, опустив руки, - как напроказивший ребенок, ожидающий наказания…
Князь так на него смотрел, что ему стало… стыдно.
- А я все-таки до последнего надеялся, что выйдет не так, - негромко и с акцентом проговорил Император.
- Вам донесли? Как успели?..
Федор нахмурился; а князь рассмеялся, почти непобедимо очаровательный.
- Я что, прозрачный? – хрипло спросил Федор.
- Вы прозрачный, - ответил Дольский. – Как же хорошо я вас знаю, бедные милые дети!
Он усмехнулся и покачал головой.
- Что ж, Федор Васильевич… если вам так душно со мною, я вас отпускаю. Вместе с вашею сестрою. Можете забирать ее к себе!
Федор открыл рот.
- Вы смеетесь?.. Почему?..
- И не думаю смеяться, - грустно и устало ответил Дольский.
Он вдруг встал.
Прошелся перед Федором, склонив золотистую голову.
- Вы до последнего думали, что я толкаю вас в пропасть… полагали меня ядовитейшим гадом… - дрожащим голосом проговорил Император. – Поистине, слепая любовь к любой идее может лишить и разума, и совести! Святая русская правда… - тут лицо его побагровело; и Дольский употребил такое слово, что Федор вздрогнул.
Князь посмотрел на него опять.
- А вам не думалось, хотя бы на минуту, - что я мог делать это потому, что любил вас и желал вам доброго? Из родственных чувств? Из человечности? Из желания даровать вам лучшее благо из возможных – благо делать то, к чему лежит ваша душа, и делать это вместе с теми, кто поймет и оценит вас? Поверьте мне – вам предлагалось очень редкое благо…
- Я знаю, - глубоко вздохнув, ответил Федор.
Мосты были сожжены!
- Возвращайтесь домой вместе с Еленой Ивановной – поскольку эта несчастная такого же сердца, как и вы, ученый господин; и поскольку, кроме вас, отвезти ее на родину и печься о ней там будет некому! Не стану говорить вам, что вас может ожидать на вашей святой Руси от вашего Божьего помазанника, - вы сами знаете!
Баянов вздрогнул, впервые осознав, что в России его могут арестовать за пособничество иллюминатам.
- Возвращайтесь в вашу разруху, - дрожащим голосом продолжал Император, все так же прохаживаясь перед ним. – В вашу лень. В ваше свинство. В ваше равнодушие и тупость к лучшим идеям!
Федор содрогнулся.
- Уже по тому, что только что услышал от вас, я не мог бы оставаться с вами!
Князь рассмеялся ему в лицо.
- Неужели вы скажете – что передовые умы России не думают совершенно так же, как я? Возвращайтесь на милую родину! Я обрекаю вас… жизни среди глухих и слепых до конца ваших дней: и вы понимаете, чему я вас обрекаю!
Тонкие губы его подергивались, глаза горели – и Федор повесил голову.
- Да, понимаю, ваше сиятельство! Но мы узнали друг друга!
А потом вдруг он снова загорелся и вскинул голову.
- Но знайте, что вы никогда не заставили бы меня воевать с Россией!
Князь грустно улыбнулся.
- Дорогой мой друг, - ответил он. – Когда я говорил, что мы собираемся воевать с Россией, - и с чего вы вообще это взяли? Елена Ивановна насказала?
Дольский усмехнулся.
- Вам самому не смешно?
Федор выругался сквозь зубы.
- Россия скоро сама рассыплется, как прогнившее дерево, - если в ней ничего не переменится, - брезгливо проговорил Император. – А мы могли бы многое переменить, и с вашей помощью, Федор Васильевич!
- Но этого уже не будет, - наклонив голову, ответил Баянов.
- Да, - сказал князь.
Потом коснулся плеча Федора и прибавил:
- Неужели вы в самом деле полагали, Федор Васильевич, что главная сила наша была в этой маленькой девочке? Да – она была очень любопытным явлением природы; но уверяю вас, что мы прекрасно обойдемся без нее…
"Теперь, когда ты уже получил от нее все, что тебе нужно!"
- Зачем же вы приглашали меня сюда – все-таки? – спросил Федор.
Император улыбнулся.
- Может быть, за этот жадный ваш взгляд? Мои люди прекрасно умеют работать, но немногие умеют так любить… Я становлюсь стар и сентиментален…
Он вздохнул.
А Федор, похолодев, вдруг понял, в чем могла быть причина такой заботы о нем; он вспомнил сегодняшний сеанс.
- Не будем считаться старыми обидами, - проговорил Дольский, точно прочитав его мысли. Федор даже отступил от него, от такой прозорливости – это был поистине дьявол!
- Но теперь я ваш бывший брат, - печально заключил князь свою мысль. – Только не думал до сих пор, что для русских существует такое понятие, как "бывший брат"!
- Я тоже не думал, - ответил Федор.
И вдруг понял, что любит этого человека – и что, уехав, оставит здесь половину своего сердца! У него дрогнули брови и губы; он, не сознавая этого, раскрыл руки. Дольский светло улыбнулся и шагнул ему навстречу.
- Да, - прошептал он. – Обними меня, брате.
Они крепко обнялись, и Федор вдохнул исходящий от Дольского тонкий аромат настоящего джентльмена, безупречного в любых обстоятельствах. У своей груди он ощутил сильное биение княжеского сердца.
А когда Дольский выпустил его из объятий, Федор понял, что какая-то часть его существа ожидала удара стилета... или другого смертельного удара. Он опустил голову.
- Как же мне жаль…
- И мне, - вздохнул Император. – Необыкновенно жаль! Что ж, идемте ужинать… Завтра можете собираться в дорогу.
Они вместе и молча, не глядя друг на друга, направились в дом.
Сообщение отредактировал MadameD - Пятница, 20.04.2012, 23:09 |
| |
| | |
| MadameD | Дата: Воскресенье, 22.04.2012, 14:06 | Сообщение # 137 |
|
Ученый
Группа: Проверенные
Сообщений: 543
Статус: Offline
| Глава 108
После ужина хозяин и гость расположились вдвоем у камина. Федор хмуро потягивал вино, глядя на огонь.
- Как несправедлива жизнь, - проговорил он. – Нам с вами в ней досталось столько благ… а каким-нибудь мужикам головы от сохи поднять некогда.
Дольский весело рассмеялся.
- Ну-ну, не преувеличивайте… Наломав спину, сельский мудрец напивается в кабаке и попадает в свой мужицкий парадиз. Каждому свое.
Федор повернулся к нему и уставился в глаза. Теперь он почему-то не боялся Императора – как будто… шагнул за какой-то порог, за которым мог ничего более в жизни не бояться.
- Как можете вы, веруя в Бога, - а вы тверже в вере, чем пустынник! – не думать о чудовищной несправедливости, которая существует на земле? – проговорил Баянов. - Да, в самом деле… уже то, что вы испытали…
Федор осекся, но Дольский уже услышал все и овладел его мыслью. Император был жаден до всего, что входило с ним в соприкосновение.
- Это зависит от того, что подразумевать под Богом, Федор Васильич, - проговорил князь. – Может быть, Бог вовсе не жил, пока не сотворил сам себя посредством человека: то же можно сказать и о справедливости… Вы знаете, что такое Zeitgeist?
- Дух времени, - прошептал Федор.
Он взялся за лоб.
- Где-то я уже слышал все это… - пробормотал он. – Но такие рассуждения всегда выбивали у меня почву из-под ног… Человекобог, а не богочеловек, – а наши прадеды, деды и отцы жили в великом самообмане, который в конце концов породил правду для нас…
- А вы когда-нибудь имели эту почву под ногами, говоря по совести? – с лукавинкой, но очень серьезно спросил князь. – Может быть, вы только теперь начинаете обретать ее?
- Благодаря вам, - сказал Федор, враждебно покосившись на него и тут же опустив глаза.
- Да, благодаря мне, - кивнул Дольский.
Он смотрел в огонь – тонкий абрис, которого вполне никогда не разгадать; хотя так бы хотелось…
- Несправедливость, - задумчиво проговорил Император. – Моя супруга умерла во цвете лет, и я безумно любил ее и безумно страдал… Но думаю теперь – было ли это несправедливостью? Может быть, если бы мы состарелись бок о бок, наша любовь также состарелась бы? Знаете ли… вечной романической любви не существует.
Он с серьезною насмешкой посмотрел в глаза онемевшему от такого кощунства Федору.
- Вы… так может говорить только человек, который никогда не любил, - наконец сказал Федор. – Так говорить о дорогом предмете! О покойной жене!
Князь нахмурился.
- Что это за фарисейство, дорогой мой? Уж сегодня, сейчас, со мной – вы не можете быть неискренны!
Он помолчал.
- Может ли старость любить так, как молодость? – проговорил его сиятельство с горечью. – И много ли людей действительно любили – хотя столь многие с уверенностью рассуждают о любви? Женщины… то, что называется любовью к женщине, редко переходит за границу плотской страсти. Потому что женщине привычно отдаваться в любви всецело и становиться тенью своего возлюбленного: а будешь ли ты любить свою тень?
Князь усмехнулся.
- Женщинам нужно давать воспитание, - хмуро проговорил Федор. – Делать из них личности! И… как вы рассуждаете, боже мой, - тут он поперхнулся и враждебно взглянул на Дольского. – С вами невозможно долго находиться рядом! Вы как сладкий яд, проникающий во все тело!
- Со мною невозможно долго находиться рядом тому, кто желает сохранить себя… как влюбленная женщина, - усмехнулся Дольский. – Браво! Я польщен!
Федор покраснел.
- Невозможно любить того, кого не за что ненавидеть… - медленно проговорил князь. – Это верно. Вы не раб, Федор Васильевич, - и вы… крепко стоите.
Он посмеялся, а Федор похолодел.
- Говоря далее об эманципации женщин – по-моему, прежде всего им нужно не воспитание… а опора, - сказал Дольский. - Постоянство в Боге. Женщина в истории была рабою потому, что была маловером.
- Была рабою тогда, когда была маловером, - поправил его Федор.
Дольский кивнул.
- Совершенно верно.
Собеседники опять замолчали.
- Моя жена почти атеистка, как и я сам, - потом заметил Федор хмуро. – Однако же она умнейшая и достойнейшая женщина, которая всегда сумеет отстоять себя. Что-то здесь не то, Артемий Антонович!
- А такая ли она тогда атеистка, как вам представляется? – тут же живо спросил князь.
Он улыбнулся в лицо растерявшемуся Федору.
- Под верою умным людям можно подразумевать разные вещи!
Потом он помолчал и прибавил:
- И уж точно ваша супруга перестанет быть атеисткой, когда вы возвратитесь к ней из своего хожения за три моря*. Я смотрю на вас и вижу, яснее некуда, - вы с нею очень крепкая пара, просто лада с ладою, и все ваши новые мысли тотчас становятся достоянием друг друга.
Он проговорил это с какою-то завистью к "житейской и привычной" любви Федора; а Федор подумал, как этот умнейший человек постоянно лжет даже самому себе.
Федор опять долго не мог уснуть – он сознавал, насколько опасен Дольский, насколько отравлен собственным ядом; и сознавал, что за величайшей искренностью и любовью этого человека может таиться такое же великое вероломство. И даже – чем более любовь, тем более может оказаться вероломство. Но Федору не спалось не от страха.
Он как будто сознавал, узнавал нового себя – себя, сотворенного здесь, руками Императора.
"Я никогда больше не буду носить бороду", - вдруг подумал он.
Счастливо рассмеялся глупости этой мысли, потом вытянулся на постели и крепко заснул на спине, разбросав руки и ноги.
Утром он встал рано, счастливо и легко; побрился… с удовольствием, надел дорожный костюм и спустился вниз, ожидая найти хозяина одного. Федору еще хотелось поговорить с Дольским наедине: хотя он не знал, насколько Император располагает своим временем. Но князь оказался уже не один: с ним было несколько "братьев" из тех, кто участвовал в сеансе.
- Теперь, поскольку я уже дал вам слово, а мое слово крепко, - улыбаясь, проговорил его сиятельство, - вы будете посвящены в минервалы, в первую степень членства нашего ордена! Каждый должен получать то, что заслужил!
Федор хотел протестовать – но это было бесполезно.
Над ним провели почти даже забавный "обряд посвящения", похожий на масонские, - с частичным разуванием и раздеванием в знак смирения, запиранием в темной комнате для размышлений, надеванием веревки на шею в знак человеческого несовершенства… конечно, в сельском реймском доме не было и не могло быть той широты и парадности, которая так полюбилась русским в царствование Николая; но серьезность этой забавной игры ощущалась – больше некуда.
В своем морально-философском завещании, которое предлагалось составить, Федор написал какую-то глупость; Дольский взял и спрятал эту бумагу, даже не взглянув на нее, видимо, понимая чувства своего рыцаря.
Потом все вместе позавтракали – Император пил здоровье своих братьев и учеников; и Федор ощущал, что постыдно счастлив в эту минуту, как не был давно.
- Выпьем за землю обетованную, - негромко проговорил Император; и глаза его сверкали безумно-блаженным блеском. – За землю, где нет более расставаний, - которую обрящем!
Он чокнулся с Федором, и тот выпил до дна – вдруг ощутив с полною уверенностью, что пьет яд и сейчас свалится мертвым…
Он был бы счастлив.
Потом Федор уложил вещи, это заняло немного времени; ну а после отправился за Еленой Ивановной. Та уже обо всем знала; и он застал ее готовою. Елена Ивановна сияла, как звезда: уж она-то не оставляла здесь ничего дорогого.
Они доехали до дому Императора в той же карете, в которой намеревались отправиться в дорогу; Федор и с тоскою, и с радостью ждал напутствия.
Подав руку Елене Ивановне, Федор помог ей выбраться и высадить дочку. Они направились к дому втроем – точно семья, чудом спасшаяся из плена…
Спасшаяся ли?
Император вышел к ним, улыбаясь. Федору показалось, что светлые глаза его как-то ненатурально блестят.
- Присядем перед дорогою, - проговорил Дольский. – Как следует по русскому обычаю.
Федор готов был поклясться, что Елена Ивановна вздрогнула, как и он, услышав эти слова.
Они сели; Елена Ивановна взяла дочь на колени и крепко обняла.
Все молчали – это молчание было богаче чувствами, чем иная речь, произнесенная перед целым народом.
Потом Император встал, и остальные встали следом. Елена Ивановна крепко схватила дочь за ручку.
Первым Дольский подошел к Федору. Он поглядел ему в глаза – и просто, без церемоний, обнял, трижды коснувшись усами до его щек. – Мы все сказали друг другу; и все на свете идет, как должно, - проговорил он, улыбнувшись.
Федор еще раз поглядел в глаза рыцарю – и поклонился, потому что этого жаждало его сердце. Дольский склонил голову. Потом подошел к Елене Ивановне.
И вдруг склонился перед нею тоже!
- Я восхищен вами, - проговорил князь. – Я говорю это искренно, Елена Ивановна.
Та хотела не то отшатнуться, не то фыркнуть, не то заслониться рукою при виде таких неожиданных изъяснений со стороны "гран-персоны"; но вместо этого Елена Ивановна, покраснев, опустила руки, на миг оставив дочь. И поклонилась князю – без сгибания ног и растопыривания платья, а просто, по-русски.
- Бог вам воздаст, ваше сиятельство.
Князь кивнул. Потом отступил от них и подошел к столу, на котором Федор до сих пор не замечал довольно увесистого фолианта. Книга была старинная, еще рукописная, изготовленная любовно… с душой, в отличие от современных печатных.
Улыбаясь, Дольский поднес книгу Федору. Тот взял ее почтительно и удивленно.
- Это мой подарок вашей жене – поскольку мы не знали друг друга лично, к моему великому сожалению, - проговорил князь. – Теологические сочинения на французском языке, шестнадцатый век. Из моей собственной библиотеки. На добрую память.
Федор открыл было рот, но Дольский опередил его.
- Прошу вас, не открывайте эту книгу, пока не попадете домой; морской и вообще свежий воздух вреден древностям.
Они долго смотрели друг другу в глаза – и Федор не сомневался, что все его чувства в эту минуту написаны у него на лице. Потом Баянов кивнул и, раскрыв чемодан, осторожно сложил туда драгоценный подарок.
- Весьма вам признателен, ваше сиятельство. Ольга будет рада.
Князь кивнул, потом отвернулся.
- Прощайте, - проговорил он.
Федор и Елена Ивановна поняли, что аудиенция окончена. Они вышли, стараясь как можно меньше производить шуму; все трое забрались в карету. Елена Ивановна посадила дочку на колени.
Экипаж тронулся, и спасшиеся отъехали.
Они молчали – после тех минут опасности и дружества Федору больше не о чем было говорить со "своею сестрою". Баянов погрузился в мысль о семье, об Ольге. Он мрачно размышлял, что ждет его дома.
* "Хожение за три моря" — памятник литературы в форме путевых записей, сделанных купцом Афанасием Никитиным во время его путешествия в Индию в XV в. Сочинение Никитина было первым русским произведением, точно описывающим торговое и нерелигиозное путешествие.
Сообщение отредактировал MadameD - Воскресенье, 22.04.2012, 16:11 |
| |
| | |
| MadameD | Дата: Вторник, 24.04.2012, 13:33 | Сообщение # 138 |
|
Ученый
Группа: Проверенные
Сообщений: 543
Статус: Offline
| Глава 109
- А они не такие и ироды, - задумчиво проговорила Елена Ивановна.
Она подошла к Баянову пожелать спокойной ночи – в первой гостинице, где они заночевали: той же, где он останавливался на пути в Реймс.
- Не ироды? – спросил Федор. Только чтобы ответить что-нибудь – на сердце лежал камень.
Елена Ивановна, печально улыбаясь, покачала головой. Приподняла край цыганской шали.
- Вот это, что на мне и что у меня с собой, - все ведь по его милости, - проговорила она. – Содержали нас с дочкой, кормили-одевали, все, что душа пожелает, давали; кто еще будет так о нас стараться? Пусть и по их вражеской надобности…
Федор мрачно кивнул.
Елена Ивановна усмехнулась и смахнула слезу.
- Хоть она много и не просила, душа-то, в плену… Все вспоминается теперь, какой он был к нам ласковый, Император, хоть и вражина. А на родине мы и вовсе никому не нужны.
Федор понял, о чем болит душа у Елены Ивановны, и, подойдя к ней, неловко обнял.
- Дорогая Елена Ивановна, я вас не брошу – не бойтесь; неужто думаете, что я человек без совести?
- К себе возьмете, что ли? У вас своих ребят малых трое, да и деньги небось не лишние, - недоверчиво проговорила Елена Ивановна. – Да и не верю я в бескорыстную барскую милость… теперь уж не верю.
Федор отстранился и с упреком посмотрел на нее.
- Стыдно вам говорить такие слова – мне, после всего! И разве вы не будете помогать нам по хозяйству, по мере сил?
- Да, уж такие вы добрые, - ответила Елена Ивановна, опустив голову. – Да только посмотрю я, как вы с женой запоете, когда Ленка опять куражиться над всеми начнет. Попортит вам ваших ребят-то, глядите!
Федор вздрогнул – он очень боялся этого тоже; но потом опять с упреком нахмурился.
- Стыдно вам! Больше и слышать не хочу таких слов! Мы возьмем вас к себе!
- Слушаю, - грустно усмехнулась Елена Ивановна.
Федору стало неловко под ее взглядом – выходило, что ее опять принуждали, неволили; но такова была судьба очень многих женщин… ей же еще повезло.
Тут Елена Ивановна подошла к нему снова и положила руку на плечо.
- Вы не думайте, что я такая неблагодарная, - проговорила она. – Я очень вам благодарна! Только, мне кажется, отольется вам еще наше с Ленкой горюшко: мне вас жалко… Сами потом взвоете…
- Елена Ивановна, но ведь способности Елены доказывают… - пылко проговорил Федор.
Она поняла его и мотнула головой.
- Ничего они не доказывают, - ответила Елена Ивановна с усмешкой. – Никто ничего не узнает, пока сам туда не попадет! Пусть они хоть замучаются таких ведьм, как моя Лена, пытать – все одно: будем помирать, как и прежде помирали…
Федор опять прижал ее к себе и положил руку на голову.
- Нет, - сказал он с глубоким убеждением. – Не как прежде помирали.
- А он вас обратил, верх над вами взял, - вдруг проговорила Елена Ивановна, внимательно посмотрев на него. – Вы теперь совсем другой человек стали, и с лица, и взглядом! И душа ваша вся теперь ихняя!
- Да быть того не может! – воскликнул Федор.
Он не видел себя, как видела его эта зоркая простая женщина.
- Очень даже может, - ответила Елена Ивановна. Рассмеялась. – Меня пытал - не достал, а вас достал, цап и скогтил! Вы уж очень сердцем просты… нельзя так, посторожче надо быть.
- Хватит! – оборвал ее Федор. – Идите спать!
Она кивнула с усмешкою и исчезла.
А он судорожно ощупал лицо, пытаясь понять, случилась ли с ним какая-то необратимая перемена… Федор ощущал себя так же, как всегда; но яд, расходящийся в крови, глазу не виден.
"Он знал: те его сильные мысли, что он поселит во мне, сразу заберут меня всего – видел насквозь мою распахнутую натуру, - мрачно думал Федор. – Я так легко увлекаюсь! Так верую в то, истинности чего отрицать не могу, - и весь свет следом за собою стремлюсь обратить!"
Но оттого, что Дольский проделал с ним такую штуку, увиденное и узнанное Федором не перестало существовать.
Баянов сел на стул - и вдруг быстрым движением раскрыл чемодан и вытащил оттуда подаренную книгу. Это было предназначено Ольге, и это могло быть гибельно; но искушение оказалось слишком велико.
Пергаментные страницы расклеились с некоторым усилием, и из книги тотчас выпорхнул белый листок, исписанный знакомым почерком. Федор схватил его с биением сердца, не заботясь о приватности.
И подумал, что бредит.
"Дорогой мой Федор Васильевич!
Это не отрава, не тайное оружие – это только подарок на память, Ольге Петровне и вам. Отныне и навеки скорбящий по вас сердцем -
Д.".
Федор схватил себя за волосы и зарыдал, не заботясь о том, что Елена Ивановна тут рядом, за стеной.
Когда он наконец приехал домой – они с Еленой Ивановной добрались без всяких происшествий, даже слишком скучно – Федору все казалось чужим. То, что так больно было отрывать от сердца, никак не желало снова прирастать.
Дорогая жена, о которой он так страдал сердцем за границей, обрадовала его и утешила… но не так, как Федор ожидал. Как будто там, во Франции, он вдруг разлюбил ее; как будто кто-то нежданно и самовластно расстроил их совет и любовь. Федор пытался пересказать Ольге то, что перенес в плену, - но его почему-то сердило, что она слушает и пытается понять: как будто он говорил ей то, что не было предназначено для посторонних ушей. Как будто посторонний не мог ничего понять…
Да и не мог.
Чего было лукавить – тот, кто не видел тайн ордена Дракона и не закалил в них своего сердца, не мог его понять.
Ольга, хоть ей было трудно с собственными детьми, с великим сочувствием приняла Елену Ивановну с дочерью, пусть и не доверяла дару Елены Эразмовны. Федор должен был испытывать глубокую признательность к такому самоотвержению жены – и он испытывал… но только поверхностно. На самом деле его сердило и это тоже.
Как будто он навсегда лишился своего места в мире.
Как будто проклятие Императора, которого он не принял своим братом и властителем, подействовало.
Баянов опять лишился сна – но уже не потому, почему не спал прежде. Он беспрестанно вспоминал Дольского - и ненавидел его.
Теперь Федор знал, что такое черная магия.
Через десять дней после возвращения Баянова его арестовали.
Он был так равнодушен к этому, что изумил и даже восхитил жандармов своею стойкостью; но так же можно было назвать стойким бесчувственный камень. Ольга убивалась, Елена Ивановна ей вторила; Федор же не проронил ни слезинки при прощании.
- Я скоро вернусь, - сказал он женщинам. – Не плачьте!
Баянова отвезли в Петербург и посадили в Петропавловскую крепость; содержание было ужасное, но он сейчас не почувствовал бы и власяницы.
Его допрашивали какие-то очень значительные лица – он не видел их: видел перед собою только одно лицо, и видел выражение этого лица. Если Дольский сейчас мог знать, что делалось на "милой родине" с Федором, он, несомненно, злорадствовал. Или, как Баянов, "плакал кровавыми слезами" над такою общею судьбою…
Равнодушие и твердость ответов Федора изумили и почти восхитили и следователей; нависшая над ним угроза каторги отодвинулась… и тут он, будто проснувшись, напомнил о своей семье. Он был единственный кормилец двум женщинам и четверым детям!
Это решило дело.
Баянова отпустили; чести видеть его императорское величество и говорить с ним он так и не удостоился. Потому что отвечал так, что его нельзя было заподозрить ни в чем серьезном: как будто Император из-за моря подсказывал ему ложь и смеялся.
Федор возвратился домой и попытался зажить так, как ему следовало. Он знал, что должен быть бесконечно благодарен судьбе за свое спасение, и ужасно злился на себя, что не испытывает этой благодарности; но ничего уже сделать с собою не смог. Все, что можно было сделать с ним, было сделано за морем.
Елена Эразмовна больше никогда не проявляла никаких медиумических способностей. С Баяновыми больше никогда не случалось ничего, что выходило бы за границы обыденности.
Федор больше никогда не был счастлив.
А через два года разразилась крымская война.
Сообщение отредактировал MadameD - Вторник, 24.04.2012, 13:42 |
| |
| | |
| MadameD | Дата: Среда, 25.04.2012, 19:43 | Сообщение # 139 |
|
Ученый
Группа: Проверенные
Сообщений: 543
Статус: Offline
| Эпилог
Известие это всколыхнуло всю огромную, неповоротливую империю, которую Николай с трудом удерживал в своих руках; и которая, в последние годы его правления*, была истощена внедренною и укоренившейся повсюду казарменностью, равнодушием и жадностью чиновничества - великую тьму его с трудом удерживало на своих плечах шатающееся обескровленное крестьянство.
Но патриотическое чувство было живо в русских людях, и было сильно – в час нужды охватывая пожаром сердца: пожаром, в котором выгорали и лень, и неумелость, и неприкаянность обычных дней.
Забирали в рекруты огромное число крестьян, отрывая от земель и семей, - но и благородные люди всеместно отрывались от земель и семей сами, добровольно уходя сражаться. Ушел на войну Алексей Адашев, капитан парадного драгунского полка, оставив жену Алину с ребенком на руках; Федор Баянов, хоть отроду не держал в руках сабли или ружья, кроме охотничьего, порывался уйти тоже.
Жена остановила Федора, едва ли не силой. Это был первый такой сильный их разговор после его возвращения от иллюминатов.
Выдворив всех своих домочадцев из гостиной, Баяновы спорили, едва не срываясь на крик. Ольга яростно выговаривала Федору, уперев руки в бока.
- И ты мне говоришь сейчас про свой долг? Про то, что за родину пойдешь биться? Так, Федор?
- Так! – ответил он ей в лицо.
- Нет – не так! – сказала Ольга. Ее ласковые ямочки теперь таили горечь, как зелье русской травознаи. – Может, ты и разучился ценить острый ум и зоркий глаз твоей жены, – да только она оттого не ослепла и не поглупела! Ты за него пойдешь биться, за князя своего!
Федор так весь и вспыхнул, точно солома.
- Ты не с ума ли сошла, Оля?..
- Боюсь, что ты сошел, - со всем накопившимся сердечным ядом ответила Ольга. – Я не знаю, чем он опоил, чем взял тебя, это твое сиятельство или как его теперь положено величать, - но только ты любишь его так, как никогда не любил меня! Ты даже… боже милосердный, - тут она покачала головой и взялась за круглые щеки. – Ты даже спишь теперь один, все время!
Федор ахнул.
- Ну, Ольга!
Ольга рассмеялась, как сильная царица, к которой пришел неугодливый посол мелкой страны-попрошайки.
- Да, да, - ответила она. – А тебе не приходило на ум, Федя, что это твой Император мог развязать с нами войну?
Федор сжал кулаки.
- Ты с ума сошла? Он что, правительство?
- Он-то не правительство, - проговорила Ольга тихо: но взгляд ее серых глаз так и полыхал. – Но вот ты, Федя, теперь что малый ребенок.
- И так ли это плохо? – ответил ей глубоко оскорбленный муж. – Многие наши беды именно оттого, что мы переумничали с тем, что нам дано! Наше русское сердце, Оля, - вот что нужно сохранить!
Ольга подошла к нему совсем близко. Склонила русую голову к его плечу, дыша, казалось, огнем, – теперь она носила гладкую прическу, без локонов.
- А ты свое сердце сохранил – да, Федор? - очень тихо проговорила она, коснувшись его груди. – Твой Император, кто бы он ни был, - в самом деле великий политик… Что ж, я не должна гневаться на тебя, потому что такая вулканическая натура, как этот Дольский, конечно, сломит любого. Я должна тебе простить…
- И простишь? – спросил Федор; голова у него уже клонилась от стыда перед женою, хотя он старался ее держать.
Ольга посмотрела ему в глаза. Потом улыбнулась мужу и похлопала по гладкой щеке.
- Нет, не могу!
- Уходи отсюда! – проревел Федор на всю гостиную, не помня себя. – Уходи, а не то я за себя не отвечаю!..
Ольга сильно вздрогнула от его крика, отпрянула – но потом отступила без страха, глядя на Федора неотрывно. Дойдя до двери, почти ощупью нашла ручку, все время оборачиваясь на мужа, - а потом тихо открыла дверь и вышла.
Федор хотел что-нибудь расколотить; не то сам расколотить голову о стену – но вместо этого только с размаху сел на диван, клоня голову к коленям и стискивая дрожащие кулаки.
- Она мне не судья! Не судья! – бормотал он. – Она не может ничего знать!..
Немного подавив в себе клокотанье гнева, он поднял голову – ожидая, что жена вернется; но она так и не появилась. Ольга, хотя они жили раздельно уже очень давно, по-прежнему прекрасно чувствовала его сердце.
На другой день они с женой помирились – и снова зажили в ладу; мало-помалу союз их опять окреп. Федор остался дома: как кормильца большой семьи его не взяли, да и сам он больше не рвался.
Федор понимал, что он, такой, как есть, мог бы сотворить, оказавшись на войне, – и не знал, кого, своих или чужих, могло бы сжечь его горячее сердце.
Война с Османской, Французской и Британской империями продлилась три года и была разорительна; но Россия выстояла, выйдя с немалыми потерями.
Через год после окончания войны Ольга умерла от родов, произведя на свет четвертого ребенка Баяновых - сына. Федор остался один с пятью детьми и с Еленой Ивановной, помогавшей ему управляться с хозяйством. Елена Ивановна теперь была несомненная вдова: об Эразме не было ни слуху, ни духу, хотя никто слишком не стремился разузнавать о нем.
Однако Баяновы еще давно уверились, со слов Елены Ивановны, что Эразм Волоцкий, унаследовавший слабое здоровье, как и знаменитый его брат, не пережил и первого года в рудниках.
Адашевское семейство стояло крепко по-прежнему и умножалось – Алексей благополучно отвоевал и вернулся к жене в новом чине и с боевыми наградами. Один только старик Адашев умер. Но никто слишком о нем не печалился – возраст подошел; все еще здравствовавшая Марфа Павловна, казалось, даже легче вздохнула. Она теперь сделалась настоящая генеральша в своей семье.
Об Императоре Федор так ничего более и не услышал.
Хотя так и не смог его забыть.
В один из вечеров, когда Федор, уйдя от домочадцев, вспоминал о человеке, сгубившем его жизнь, этот человек, также в одиночестве, сидел за столом и читал старую пожелтелую тетрадь.
Дольский читал по-русски – он, хотя и такой давний эмигрант, не мог позволить себе забыть ни одной тонкости этого языка: и проговаривал вслух строчки, сделанные женской рукой. Проговаривал с акцентом, но с бесконечным чувством, поглаживая страницы дневника. Губы зашевелились, пропуская через сердце последние слова.
Дольский давно примирился с этими словами:
"Я знаю, Антиох, что обрету тебя вновь. Я знаю, что назову тебя именем истинным – любовь: это ты, это я, это все, что ни есть. О вы, плачущие, сирые: утешьтесь!
Сон кончится, и вы откроете глаза".
- Да, - прошептал князь, отрываясь от тетради и возводя очи горе. Губы его тронула улыбка. – Сон кончится... Это ты, это я, это все, что ни есть…
Глаза Императора сверкнули яро.
- Но прежде всего, Полина, это – я.
* Николай I умер в 1855 году, за год до окончания Восточной войны.
Сообщение отредактировал MadameD - Среда, 25.04.2012, 20:09 |
| |
| | |
| MadameD | Дата: Вторник, 01.05.2012, 16:49 | Сообщение # 140 |
|
Ученый
Группа: Проверенные
Сообщений: 543
Статус: Offline
| Всем, кто прочел это произведение, глубокоуважаемые читатели...
Вот что у меня написалось в честь моего героя, который неожиданно для меня стал главным - и еще более неожиданно стал новым земным воплощением валашского князя Влада III. (Честное слово, я этого не планировала!)
Рыцарю
Поэтесса с простой судьбой,
Я – заложница вдохновенья;
Я посмела играть тобой…
Я прошу у тебя прощенья!
Сто часов у твоих колен,
Ты был знаменем - и стихией,
Кровь мою ты берешь взамен,
Называется: анемия.
Ты не ведаешь - все равно:
Ты - любовник моих мечтаний,
Я с тобою слилась в одно;
Навсегда? Под конец? Заране?
Ты меня сотворил с листа,
Равно я – две строки, два слова –
Новый миг, и в других устах
Восстаешь ты из праха снова.
Твое имя, твой меч, твой рок,
В вечных поисках совершенства,
Преподал ты мне свой урок
И предвечное дал блаженство.
Дамы и господа, вы не поверите, сколько я перелопатила материала - и по естественным, и по сверхъестественным явлениям - пока писала свой роман. Вначале Артемий Дольский был практически копией румынского полковника Лукана из "Турецкого гамбита": внешне он, кстати, почти совершенно такой, только глаза побелее. Виктор Вержбицкий - русский, но польских кровей, а сыграл румына.
Как вписался, не правда ли?
(Прошу прощения и у этого прекрасного актера - и его героя.)
А в середине написания я прочитала, потом и посмотрела "Дракулу" Брэма Стокера: и моя Полина, посягавшая на самоутопление, преобразовалась в Елизавету, жену Цепеша, утопившуюся, чтобы не достаться туркам после захвата замка Дракулы - Поэнари. Когда я писала сцену с Полиной и Дольским на набережной Невы, я даже не подозревала об этой исторической личности (Елизавете). Как предузнала.
Насчет же анемии - я, простите за интимности, на днях сдавала анализ крови и обнаружила уровень гемоглобина 75 вместе обычного, больше 100. Вот и задумайтесь о влиянии психологии творчества на физиологию.
Стихотворение навеяно глубоким уважением к личности исторического Дракулы - а это был действительно национальный герой; и к личности моего литературного героя, который сочинился в стольких отношениях неожиданно для меня.
|
| |
| | |
| MadameD | Дата: Воскресенье, 13.05.2012, 11:23 | Сообщение # 141 |
|
Ученый
Группа: Проверенные
Сообщений: 543
Статус: Offline
| Уважаемые коллеги, мое "Предвечное блаженство" было опубликовано издательством YAM:
Предвечное блаженство
Пока только в электронном виде, но уже отдано в печать. Будет издано на бумаге через 8-12 недель.
|
| |
| |
|
